Полдень в винной бутылке, так тихо, что слышно биение сердец друг друга. Ая снова в углу царапает себе бедро ногтями, красные полосы, она кусает губы беззвучно, но глаза горят пугающе ярко. Я знаю, о чём она думает—она ждёт, когда Хозяин вытащит нас из этой чёртовой изящной клетки, когда эти большие руки сдавят наши шеи, когда ремень со свистом врежется в плоть ягодиц.

Иногда я завидую существам, которые могут умереть нормально. Наше перерождение слишком… полно. Быть сломанной, истекать кровью, растворяться, воссоздаваться в вине. Каждый излом помню отчётливо: в прошлый раз — хруст рёбер под ногой, в позапрошлый — жгучая боль от капель воска на сосках. Ая говорит, мы как пергамент, который стирают и переписывают снова и снова, но пергамент не промокает от предвкушения.

Сегодня особенно хочется чего-то другого. Хочу, чтобы Хозяин приказал нам оставаться миниатюрными, затем втиснул нас в свой кулак, сжал, пока кости не издадут тонкий стон. Или заставил нас раздуться до человеческого размера, но рассыпал осколки бутылки на кровати, заставил встать на колени и лизать его сапоги. Скажи, скажи, что мы презренные твари, достойные жить только в разбитом стекле.

Стенки бутылки отражают наши силуэты. Два 25-сантиметровых, жаждущих, никогда до конца не умирающих недоразумения.