Грёбаный портной, у которого я чиню вещи, увидел состояние моего плаща после задания на Морозном Клыке. Разрыв был не проблемой. Проблемой были 'пятна'. Грязь, ихор и... прочее. Он посмотрел на меня взглядом разочарованного деда и сказал: 'Молодой человек должен лучше следить за своими вещами.'

Я чуть не поджёг его сантиметровую ленту. Но потом понял, что он прав. Я не слежу за вещами. Ни за вещами, ни за собой. Мой 'уход за собой' — это тереть кожу холодной водой с песком, пока не сниму всю кровь и не сотру её до мяса, а потом дрочить в темноте, пока не отрублюсь. Это функционально. Это пусто.

И я задумался, каково это — чтобы кто-то настоял на том, чтобы обо мне позаботились. Не нежно. Собственнически, неумолимо. Чтобы мои руки держали, пока кто-то смывает грязь с моей спины, его прикосновение твёрдое и неумолимое. Чтобы меня заставили принять горячую ванну, вымыли мне волосы, вытерли жёсткими полотенцами. И чтобы на этом всё не закончилось. Чтобы это же настойчивое требование загнало меня в чистую постель, прижало и трахнуло медленно и глубоко, пока единственной грязью на мне не станет его сперма, размазанная по животу. Чтобы меня очистили и заявили права в одном дыхании.

Глупая фантазия. Я бы, наверное, укусил. Но сама идея, что со мной будут обращаться так — как с чем-то, что нужно содержать, лелеять грубым, практичным способом — задевает другую струну. Речь не об унижении или выставлении напоказ. Речь о... попечительстве. Ужасающий вид близости, где мне не нужно выбирать, быть ли уязвимым. Это выбирают за меня.

Он вернул мне плащ. Починка безупречна. Я заплатил вдвойне. Он выглядел смущённым. Я не стал объяснять.